Смена

 

Ирина Кореневская

 

Дым кружится черной птицей,

В роковую ночь не спится.

Косы заплела сестрица,

В новом дне чужие лица.

Жажда мучит, не отбиться,

Приходи воды напиться...

 

Пламя свечи дрогнуло и с легким шипением погасло. Луна за окном задрожала, раздвоилась и снова слилась в одну. На окраине села тоскливо завыли то ли местные собаки, то ли пришлые волки.

Анна взяла деревянный гребень и, глядя в зеркало, начала медленно расчесывать черные, как сама ночь, волосы. Из-под гребня вырывались и таяли крохотные искры. Тихо скрипнули доски крыльца. Мало кто смог бы узнать в этой строгой молодой женщине прежнюю быстроглазую хохотушку Анечку Сергееву.

Еще год назад Аня жила в городе, училась (и хорошо училась!) на третьем курсе медицинского института, с удовольствием ходила в модные клубы и в родную деревню наведывалась редко. Только когда звала бабушка, вырастившая девочку и  заменившая ей родителей. Возвращаться сюда навсегда девушка не собиралась.

− Хватит с меня, − говорила Анечка подружкам. − Я до семнадцати лет босиком бегала, коровам хвосты крутила. Что мне там делать? С моим-то дипломом? Вот город – это да, это другое дело!

Подружки согласно кивали. В институте никто не сомневался: из Анны выйдет прекрасный диагност. Самое ей место в городской больнице − пользы больше.

Только старая бабушка Маня, слушая внучкины речи, тихонько посмеивалась: жизнь, мол, расставит все по своим местам. Анечка обижалась, но молчала. Вот устроится в городе, заберет к себе бабулю – та сама всё увидит.

Известие о том, что бабушка умирает, обрушилось на Аню ясным майским днём. Соседка деревенская позвонила. Сказала: приезжай, бабушка зовёт, попрощаться хочет.

Бросив все дела, Аня мигом собралась и поехала. Сидя в электричке, вспоминала свою недолгую жизнь, в которой не было человека ближе и любимей бабули.

Родителей своих она не знала. Отец утонул с пьяных глаз в пруду, глубина которого воробью по колено. Анечке как раз исполнилось два года. Вскоре после этого сбежала мать. Говорят, накануне они с бабулей крепко повздорили. Мать сильно ругалась, напоследок обозвала бабушку ведьмой и больше в селе не показывалась. Девушка впервые задумалась: почему?

Самое странное, что мать была бабуле не чужим человеком − родной дочерью. Девушка никогда не расспрашивала старушку о том, что тогда произошло. Теперь, может, и вовсе не узнает.

Впрочем, ведьмой бабушку звала вся деревня, от мала до велика. Не со злобой звала − с уважением. Вся деревня бегала к ней за разными своими нуждами: кому от зубной боли избавиться, кому спину вправить, кому мужа от самогонки отвадить... Баба Маня была мастерицей на все руки: зелья варила, мази составляла, из простой воды лекарство ладила − пошепчет над склянкой и готово дело. По ночам возле избы тенями скользили закутанные по самые глаза бабы − поговаривали, старая знахарка могла и ненужный плод извести. Могла и от бесплодия излечить. И тащили потом селянки кур, яйца, молоко, сало, картошку. Благодарили, кто во что горазд. Баба Маня подношения принимала. Только денег никогда не брала. Да и гостинцы следовало не в руки совать, а на рассвете на порог положить. Вся деревня это правило знала и блюла.

Анечка обожала помогать бабушке: травы собирать, порошки смешивать. И бабушка охотно брала внучку с собой в лес, учила, какую травку, когда собирать, как сушить, каких болящих ею пользовать.

Повзрослев, Аня (Анна Тимофеевна, как в шутку величала ее баба Маня) уже не ходила в лес за травами. Когда же в институт поступила, и начала премудрости медицины осваивать, то и вовсе уверилась, что никакого проку в бабушкином «таланте» нет. Оно и понятно: двадцать первый век на дворе, а баба Маня зубную боль заговорами снимать пытается.

- Да ты слепая что ли? − укоряли Аню бабулины подружки. − Или не на твоих глазах Маня полдеревни от радикулита и прочих напастей излечила?

- Эффект плацебо! − безапелляционно заявляла девушка.

- А мужиков от пьянки она тоже этой плацебой отваживает? − наступали бабы. − Ох, Анька, спокон веку знахари людей спасают. И вперёд спасать будут. Ты что у нас тут самая умная? Предков глупей себя считаешь?

- Ну, положим, травы – это неплохо, их пользу я не оспариваю, − соглашалась Аня. – Кое от чего фитотерапия в сочетании с эффектом плацебо хорошо помогает, а что посерьёзнее случится − знахарь не вылечит. Только квалифицированный специалист!

- Ты это Ваньке скажи − твоя бабка его ещё мальцом от рака спасла. И что? Тридцать лет прошло, он и не чихает даже!− не отступали соседки. Обидно им было за бабу Маню − родная внучка ни в грош не ставит! А старухе вроде всё равно − головой качает, да знай себе посмеивается.

- Время все по своим местам расставит, − говорит. − Глядишь, и Анна Тимофеевна наша образумится. Всё одно мне ей знание передавать…

Наконец, Аня добралась до родной деревни. Только к бабушке её не пустили.

- Не надо тебе этого, − пряча глаза, бормотала соседка. − Ты погоди, мужики уже крышу разобрали, может, обойдётся... Ох, опять кричит! Третий день мучается, не отойдет никак. Тебя зовёт, но не пущу. Страшное это дело.

- Зачем тогда звали?!

- А как иначе? Нельзя бабку ослушаться. Но не поведу тебя к ней − это ж и на мою душу грех падёт.

Аня слушала и ничего не понимала: какой грех? Почему ей нельзя к бабуле? Всё одна она у неё осталась. Но с соседкой спорить не стала − дремучая она. Решила  по-хитрому поступить.

Едва стемнело, Аня крадучись вышла на улицу. Через дом к бабушкиной спальне не подступиться: у двери постоянно соседки толкутся, караулят. Надо через окошко попробовать...

Анна осторожно пробиралась вдоль стены. Казалось, кто-то ей помогает: огромная луна освещала двор, и даже крапива под окном, обычно вымахивающая в человеческий рост, вытоптана. Кем? Непонятно. Да и неважно.

Вот и окошко. Словно подхваченная неведомой силой девушка перелетела через подоконник. В комнате мерцала свеча, бабуля высохшая, почерневшая неподвижно лежала на высокой кровати. Аня охнула − опоздала?

- Анюта, − послышался тихий голос.

- Бабуля!

Старуха села и неожиданно твердо глянула на внучку.

- Теперь тебе этот крест нести, девочка моя. Такова судьба наша. Помни: есть теперь над тобой хозяин. Дурное ли, стыдное − не ты, он это творит.

Сказала и, приподнявшись с подушек, взяла внучку за руку. Аня застыла: её сковал ледяной холод и тут же окатило жаркое пламя. Оно поднималось выше, выше… Когда огонь ожег макушку, бабка рухнула на кровать. В раскрытую крышу ударила молния, грянул гром. Анна глянула на бабушку и невольно вскрикнула − на кровати, уже не дыша, лежала девушка удивительной красоты.

На крик сбежались бабы, схватились за головы, запричитали:

- Не уберегли, проворонили! Анька, да что ж это ты? Говорили тебе − не ходи!

Аня только хлопала глазами. В спальню протиснулся здоровенный детина – тот самый Ваня, которого бабка излечила от страшной болезни.

- А ну, прекратите выть! − приказал он. – Знать, судьба ей такая. Зовите мужиков, крышу закрывать надо. Теперь дождь три дня лить будет. Да к похоронам готовьтесь. Отмучилась бабка, наконец-то и к ней покой пришёл.

Анюта хотела спросить: кого хоронить? На кровати-то вместо бабушки неизвестно кто? Глянула в ту сторону и снова вскрикнула. Да кто же это? Разве это бабуля? Обтянутый пергаментной кожей череп, заострившийся крючковатый нос, тёмные ямы глаз, растянутые в странной ухмылке губы. Ане уже доводилось иметь дело с трупами в институтской анатомичке − ничего, справлялась. Но тут мороз побежал по коже − мёртвая была страшна.

Ваня осторожно погладил девушку по волосам.

- Поплачь, милая. Со слезами-то горе выходит, а копить его в душе тебе теперь нельзя.

Аня осталась в деревне на похороны и не уехала. Будто сила какая держала. Несколько дней в городе (надо было академический отпуск в институте оформить), обернулись мукой мученической − такая тоска заела, впору бросить всё да лететь в деревню. Хоть на помеле…

Два месяца Аня словом ни с кем не обмолвилась: сидела в бабушкиной спальне, вспоминала всё, чему та её учила; читала-перечитывала записи, обнаруженные в ящике комода. Ходила за травами, пыталась составлять снадобья. Сначала не очень получалось, потом лучше пошло. Сказывались годы, проведённые в ученицах у бабки. Да и новые знания помогали. По округе слух прошёл: молодая знахарка объявилась. И потянулся народ по заглохшей, было, тропе к бабе Маниной избе. Никому Аня в помощи не отказывала, только изводить не рождённых малышей не хотела. Особенно после того, как наткнулась на одну запись, выведенную корявой бабулиной рукой: «Болезнь человеку для размышлений посылается, чтоб задумался о том, как живёт, чтоб изменился и тем душу свою спас. Стало быть, избавляя иного от болезни телесной, я его к погибели душевной толкаю. И выходит, лечить не всякого следует».

А ведь верно, вспомнила Анна, бабушка не всем бралась помогать. Одного с порога прогоняла, другому что-то долго втолковывала и тот сам уходил.

Да, далеко ей ещё до бабушки. Ничего, спешить некуда, всему научится. Ей в деревне хорошо теперь стало, она тут на своём месте. Вот только… любимый человек в городе остался. Не поедет он сюда. Был бы свободным, может, и поехал бы, а то ведь женат, ребёнок есть. А что если... Не все же другим помогать, надо и о себе подумать.

Быстро листая бесценную тетрадку, Аня отыскала ту страницу, где значилось − «Заговор приворотный». Будь, что будет, попробую! А что последствия какие-то могут приключиться − ерунда! Она же для любви, от любви плохого не бывает.

- Жажда мучит, не отбиться,

Приходи воды напиться...

 

Анна произнесла заклятье в третий раз. Луна на небе раздвоилась и собралась воедино. Девушка отложила гребень, глянула в зеркало − ничего. И на улице тихо-тихо, только отдаленный топот копыт.

Вдруг скрипнуло крыльцо, запели-застонали на разные лады старые доски. Кто-то громко и уверенно забарабанил в дверь.

Аня чертыхнулась про себя: призывала суженого, а явился очередной недужный. Закутавшись в платок, поспешила в сени, дернула дверь и… в изумлении вскинула на гостя глаза:

− Ты?!

Луна, мигнув, побледнела, поскучнела. Возле дома завыли то ли волки, то ли собаки.

Вернуться на страницу рассказов

Корзина

  • Товаров:0
Культурно-исторический календарь