Ночь не вечна

Белаяр Сергей

Дороге, как и мраку, не было конца.

Парни и девушки настойчиво продвигались вперёд. Морозный ветер забирался под одежду, холодил кожу, заставляя пальцы терять чувствительность. Руки и ноги казались чужими, пришитыми к телу грубыми нитками. Склочные порывы ветра гнали грязные, похожие на клоки ваты, хлопья снега. Тот, как будто волны, менял очертания предметов, дабы спустя некоторое время осесть до нового порыва.
Тьма и серость. Никаких ярких красок. Это был не сон, не кошмар, не бред, а нечто среднее между навью и явью. Этакое состояние подвешенности между небом и землёй, от которого душа уходила в пятки, а сердце рвалось из груди. «Сумерки сознания» - лучшей аналогии подобрать было нельзя. Воспалённое длительным переходом сознание рождало странные вопросы. Вопросы, на которые не было, да и просто не существовало ответа. Да и имелся ли в ответах хоть какой-нибудь смысл?..

Вечная, сводящая с ума темнота. Она то густела, то становилась реже. Но никогда не исчезала полностью. Солнечные лучи днём (как блеск звёзд и сияние Луны ночью) не могли пробиться сквозь толстый слой туч, оккупировавших небо. Свет будто застревал в тяжёлой свинцовой пелене. Лишь немного разгонял мрак. Однако это фактически ничего не меняло. На смену бездушной ночи приходил точно такой же угрюмый день. С холодом и безысходностью.

И так весь год. Неделя за неделей. Месяц за месяцем…

Тьма порождала невыносимую тоску. Недостаток солнечного света и тепла только умножали уныние. Паскудство некоторых вещей – обжигающего колючего ветра, чёрного снега, серой растительности, жёсткой ледяной корки, пятна повышенного радиоактивного фона, прочая дрянь «ядерной зимы» - подчёркивали мерзость окружающего мира. Его и до этого нельзя было назвать привлекательным. Теперь же он совершенно утратил всякие положительные черты.

Сумерки погружали всё вокруг в сонное оцепенение. А окунуться в него означало неминуемую смерть. Шансы выжить имел лишь тот, кто боролся. С враждебной средой, с хищниками, собственными страхами. Члены отряда были вынуждены превозмогать себя. Душить рвущийся из груди крик, в коем была заключена невыносимая жажда выпустить наружу скопившееся напряжение, что буквально распирало грудь. Путникам было тем тяжелее, что их возраст составлял пятнадцать-шестнадцать лет…

Путешественники практически не разговаривали. Лишь изредка обменивались друг с другом скупыми фразами. Берегли силы, запас которых подходил к концу. Да и говорить особо не хотелось. Внутреннее напряжение не отпускало. Невыносимо сильно хотелось стряхнуть с себя давящие тиски страха, раз и навсегда покончить с кошмаром. Утешала лишь мысль о том, что в любом случае мучения парней и девушек скоро закончатся. Или члены отряда дойдут до цели, или умрут. От голода, мороза, пули или клыков хищника.

Отряд шёл часами.

Шаг за шагом. Километр за километром. На грани полного физического и нервного истощения. Поддерживая в себе силы надеждой, а ещё верой в то, что всё будет хорошо... Вот только верить в успех было всё труднее. Всё тяжелее заставлять себя идти.

Монотонная ходьба утомляла. От усталости клонило в сон. Хотелось опуститься на землю, закрыть глаза и забыть обо всём. И с каждым метром сопротивление искушению слабело. Зато росла раздражённая неудовлетворённость людей, которые идут и идут, а до цели всё также далеко. Из-за переутомления сознание работало странно, будто для него не существовало никаких границ между реальностью и вымыслом. Порой путешественники ощущали себя настолько беспомощными, что были готовы махнуть на всё рукой, принять судьбу. Но Егор не давал им сделать это. Делал всё, чтобы не дать товарищам опустить руки. Путь к Убежищу приобрёл для Тарасюка особую значимость, имел важный смысл.

Марш по пересечённой местности стал настоящей проверкой для нервной системы. Любой подозрительный звук заставлял парней и девушек вскидывать оружие, водить стволами по сторонам, быть готовыми в любой момент открыть огонь на поражение. Бандиты, мутанты, дикие звери, одичавшие люди – опасность вовсе не была эфемерной. В новом мире право на жизнь имел лишь тот, кто нападал первым.

Из-за лихорадочной нервозности терялась связь с реальностью. Временами члены отряда плохо понимали, что происходит. Вместе с тем это полубессознательное состояние сопровождало какое-то извращённое понимание необходимости двигаться дальше. И парни и девушки шли. Шли, не взирая на смертельную усталость, сбитые в кровь ноги.

Донимал холод. От стужи не помогали ни тёплая одежда, ни самогон, ни движение. И даже на привалах и ночлегах путники не могли справиться со стужей. Прижимались друг к другу в тщетных попытках сохранить тепло. Костёр и ватные армейские одеяла лишь ослабляли мороз, не победить его не могли. Холод вызывал раздражение и злобу. А их спутником являлось отчаяние. Всё чаще напоминал о себе голод. С запасом провианта Тарасюк не рассчитал. Собирались-то ведь в спешке. Как результат – еда закончилась на третьи сутки пути. Животы сводило, а в головах пульсировала одна-единственная мысль – поесть бы! Всё равно что – лишь бы ощутить приятную тяжесть в желудке. Но мечты так и оставались мечтами. В морозной пустыне достать еду было негде. Приходилось терпеть, гнать прочь искусительные мысли, утешаться мыслью о том, что в Убежище еды будет вдоволь…

Надежда. Вера… Егор не мог сказать точно, помогали ли они на марше. Давали ли силы идти вперёд или это был самообман, желание приукрасить действительность. Парень просто брёл в морозном мраке, стараясь не думать о том, что завтра его ждёт то же самое. Что кружение дьявольского хоровода продолжится. Боже, как Тарасюк ненавидел тьму. Как мечтал о солнце.

Вес невидимого груза, давящего на плечи, ежечасно рос. Словно путешественники тащили не вещевые мешки со скудным содержимым, а бетонные плиты или древесные стволы. В первые двое суток вес поклажи практически не ощущался, однако на третий день путники почувствовали его. Лямки врезались в плечи, немилосердно натирали кожу, тянули спину. Тарасюк неоднократно ловил себя на мысли о том, что как было бы здорово скинуть ношу, распрямить плечи, вдохнуть полной грудью… Останавливало лишь то, что без личных вещей, боеприпасов, антирадиационного препарата, лекарственных трав и прочего необходимого выжить было невозможно.

Отряду удавалось выдерживать заданный курс, хотя время от времени парни и девушки сбивались с него в ту или иную сторону. Нарисованная от руки карта помогала мало. Странник набросал маршрут к Убежищу приблизительно. Непогода весьма успешно скрывала указанные им ориентиры. Чтобы отыскать их, приходилось напрягать зрение, рыскать взглядом по сторонам, с замиранием сердца думая о том, что будет, пройди отряд мимо ключевых точек. Заблудиться во тьме было проще простого.

Лес чередовался с равнинами – бывшими колхозными и фермерскими полями. Как океан, бескрайними. Серыми и неприветливыми, готовыми поглотить с головой… Когда-то эти мрачные омуты давали богатые урожаи. Не чета теперешним. А какой вкусный получался хлеб…

Обрывочные мысли и воспоминания на некоторое время помогали заполнить пустоты в сознании Егора. Они заверяли то, что мозг парня по инерции продолжает свою работу. Ни на мгновение не останавливается. Распухшая, отягощённая мыслями о том, что делать дальше, голова была готова взорваться. Тарасюк с огромным трудом удерживал их в узде. Давил страх, отгонял отчаяние, боролся с раздражением, игнорировал усталость. На Егоре, как лидере отряда, лежала огромная ответственность. Не только за самого себя, но и за остальных. Тарасюк не мог капитулировать. Не имел права подвести товарищей. Ведь они доверяли ему самое ценное, что у них было – собственные жизни. Надеялись на его опыт и знания. Егор старался поддержать друзей. Найти для каждого нужное слово. Не дать искорке надежды и веры погаснуть.

В темноте местность казалась плоской, однако по мере продвижения вперёд, парни и девушки отмечали, что это совсем не так: земля то уходила вверх невысокими холмами, то резко вела вниз. В оврагах снега было заметно больше. Издали он напоминал серую шерсть диких зверей. Вздыбленную, колышущуюся от напряжения и выброса адреналина. Перепады высот были небольшими и маршу не мешали. Путешественники автоматически отмечали особенности местности, не придавая этому факту большого значения. Головы были заняты другим.

Никто из путешественников не знал, удастся ли им дойти до Убежища. Слишком уж велика была вероятность поражения. Сто километров по выжженной радиацией земле. От одной лишь мысли, что дорога ещё предстоит неблизкая, парней и девушек охватывала бессильная ярость. Это поначалу – в первые двое суток никто не жаловался, не допускал и мысли о том, чтобы вернуться, - на третьи сутки настроение членов отряда изменилось вместе с погодой. Все – и парни, и девушки – переживали, сумеют ли дойти. Боялись, что тьма никогда не рассеется. Некоторым, а в скорее и большинству, идея отправиться к Убежищу казалась уже не такой привлекательной, как раньше. Всё чаще Тарасюк слышал за спиной недовольные восклицания и приглушённую ругань. Сила воли ослабевала с каждым пройденным шагом. Слова утешения всё чаще не находили в душе друзей отклика. И это заставляло Егора весьма болезненно переживать происходящее. Ведь с каждым членом отряда он был давно знаком.

Им всем требовался отдых. В тепле, с горячей пищей и чаем, с возможностью нормально поспать и, пусть и на время, расслабиться, почувствовать себя в безопасности. Путь по незнакомой местности вытягивал из путешественников душу по жилам. Ни днём, ни ночью парни и девушки не могли восстановить силы. Сон – не сон, а какое-то мутное бодрствование на границе яви и небытия. По-настоящему не уснёшь, зная, что можешь не проснуться. Да и усиливающийся ночью мороз отнюдь не способствовал полноценному сну. Оттого и весь день члены отряда ощущали себя неважно, клевали носом, дремали на ходу.

Тарасюк ударил себя по лицу, заставляя себя вернуться к реальности. Нельзя терять связи с действительностью, поддаваться зову Морфея. Стоит лишь отдаться его объятиям – пиши пропало. С самого начала Егор дал себе слово, что стерпит, преодолеет любые трудности, пройдёт через все испытания. Хоть и отдавал себе отчёт в том, что сделать это будет отнюдь не просто. В отличие от товарищей, он на сто процентов был уверен в том, что они дойдут, доберутся до Убежища. Вот только как убедить в этом товарищей? Как заставить их забыть о страхе и сомнении? Егору приходилось тяжело. Гораздо тяжелее, чем другим.

К концу третьих суток парень неожиданно понял, что ему всё труднее даётся борьба с нараставшим в нём дурным предчувствием. Проклятый червячок сомнения грыз душу. Может напрасно Егор затеял эту афёру? Зря послушал странника, обещавшего рай на Земле – Хранилище, в котором люди первой декады XXI века собрали всё, нужное для выживания в постапокалиптическом мире? Напрасно поверил в рассказы пришельца о том, что спустя десять лет после окончания войны обитатели Убежища звали к себе всех выживших в ядерной бойне? Вопреки запрету Главы Посёлка зря повёл за собой друзей – пятерых парней и трёх девушек? Может всё-таки стоило прислушаться к словам главы Посёлка? Не идти на конфликт, откинуть глупый юношеский максимализм? Как ни крути, Тарасюк ведь рисковал не только собственной жизнью…

А легко ли разменивать чужие, зная, что платой за ошибку станет смерть?..

От терзавших его сомнений Егор был готов завыть от злости, и лишь присутствие друзей останавливало парня. Тарасюк не мог идти быстро. Приходилось подстраиваться под ритм товарищей. Постоянно поглядывать назад, чтобы убедиться в том, что никто не отстал, не упал без сил. Порой Егор с удивлением осознавал, что не знает, где находится. В целом парень представлял, куда необходимо двигаться. Вот только, если полагаться исключительно на это, ничего хорошего ждать не приходится. Компаса у ребят не было. А карта, вернее – память странника, могла и врать…

Идти по бывшим полям было легко, а вот пробираться через постапокалиптический лес – совсем не просто. Деревья росли близко друг к другу, ветви пригибались под весом снега и радиационных наростов едва ли не до земли. Сама земля была завалена хворостом. Казалось, он копился здесь годами. Завалы тянулись на многие десятки и сотни метров. Но путешественники, полагаясь лишь на внутреннее чутьё, как-то умудрялись выискивать в преградах крохотные лоскутки открытого пространства. «Ныряли» в них, помогая друг другу. Егор затруднялся предположить что-либо относительно леса, что их окружал. Так далеко никто из отряда никогда не заходил. Да и что там отряда – так далеко ещё не забирался ни один охотник Посёлка.

Тарасюк пытался придумать какой-нибудь план действий, вот только на ум ему не приходило ни одной годной мысли, кроме необходимости двигаться дальше. Как сейчас пригодился бы транспорт. Однако о машине или повозке оставалось лишь мечтать.

Проклятая ночь всё тянулась и тянулась…

Студёный ветер валил с ног. Вырывал из онемевших рук оружие, трепал вещевые мешки, пытался сорвать одежду, заставлял глаза слезиться. Казалось, мороз пробирал до костей. Острые иглы пребольно впивались в кожу. Заставляли ругаться и проклинать всё на свете.

После каждой остановки Егор первым поднимался, был готов вновь двинуться в путь. И чем раньше, тем лучше. Поскольку в противном случае парня начинали одолевать сомнения в собственной правоте и колебания в достаточности своих сил. Его долгом было довести группу, сдержать данное друзьям и самому себе слово.

Самым тяжёлым испытанием для отряда стала встреча с мутантами. Четыре твари выскочили из леса и кинулись на путешественников. Несмотря на то, что парни и девушки настраивались на что-то подобное, монстрам удалось застать путников врасплох. Оттого они и открыли огонь с опозданием, когда мутанты оказались в десятке метров…

Схватка продолжалась всего несколько секунд. Тем не менее, они показались Егору вечностью. Грохот автоматов, крики девушек, злобная ругань парней, визг тварей…
Бой окончился также внезапно, как и начался. Все нападавшие были убиты, однако и в отряде не обошлось без потерь. Пётр Чкарук и Виктория Шкробут были убиты, Игорь Протасевич оказался ранен. К счастью, не смертельно.

Прекрасно понимая, что запах свежей крови и шум сражения неизбежно привлечёт хищников, выжившие торопились убраться подальше. Однако перед тем, как уйти, всё же похоронили убитых. Вернее, даже не похоронили, а лишь присыпали мёрзлой землёй спешно вырытую при помощи единственной гранаты яму, в которую опустили тела…

Не было ни надгробных речей, ни прощания…

Смерть друзей стала для членов отряда настоящим ударом. Парни и девушки были готовы к ней – в этом проклятом мире она подстерегала повсюду, - однако принять её, расстаться с давними товарищами, оказалось отнюдь не легко. И раньше путники видели смерть, сталкивались с ней лицом к лицу, но только сейчас осознали всю её тяжесть и неотвратность, поняли, насколько сурово бытие и бренна человеческая жизнь.

Смерть провожали в молчании. Говорить не хотелось. Да и о чём? Слова казались пустыми. С уходом товарищей парни и девушки стали взрослыми…

Боль подхлёстывала, заставляла находить в себе силы продолжить марш.

Несколько часов после стычки Игорь держался, однако потом рана напомнила о себе резкой болью и общей слабостью. Идти самостоятельно Протасевич был в состоянии, но скорость его хода заметно упала.

Бросить товарища члены отряда не могли. Пришлось «сбавлять обороты». Кто-то из парней предложил сделать носилки и тащить раненого, вот только Игорь от помощи отказался. Был слишком горд. Привык полагаться исключительно на собственные силы, надеяться только на себя. Аукнулось скоро. И без того небольшой запас сил Протасевича в скором времени подошёл к концу. Парень начал выдыхаться и отставать. Члены отряда не роптали, никак не показывали своё недовольство, хотя удавалось им это с трудом.

А потом начались проблемы.

Протасевич весьма болезненно воспринимал даже самые простые слова, злился на любой косой взгляд, раздражался по любому поводу. Поначалу молча терпел, а затем начал возмущаться в голос. Проваливаясь по колено в снег, не просто ругался, а прямо обвинял товарищей в том, что они считают его обузой. Ждут, когда он выбьется из сил и упадёт, погибнет от голода или мороза, чтобы со спокойной душой идти дальше. Парню на самом деле приходилось несладко. Холод, голод и усталость, рана – жуткий коктейль валил его с ног. Хуже всего было то, что Игорь «накручивал» себя сам. Ему казалось, что он стал для друзей чужим, превратился в изгоя. Что его муки затмевают собой всё, что члены отряда натерпелись ранее. И чем дальше от Посёлка отходили парни и девушки, тем всё более невыносимым становился Протасевич. Мало отряду досталось испытаний, так ещё и это.

Постоянное нытьё утомляло. Егор только чудовищным усилием воли подавлял в себе гнев. Как старший группы, парень не имел права проявлять слабость.

В скором времени Игорь начал призывать товарищей к открытому неповиновению. Агитировал вернуться. Тарасюк почувствовал, как стремительно теряет бразды правления. Но куда опасней было то, что Протасевич не понимал, чем могут обернуться его слова. Не осознавал, что обратный путь члены отряда просто не выдюжат. Нужно было идти вперёд. И только вперёд. Только в этом случае сохранялись шансы на благополучный исход.

Игорь же всё сетовал. Егор крепился, как мог, но в какой-то момент чаша терпения Тарасюка всё же переполнилась. Внутри как будто что-то взорвалось. Егор не хотел бить лучшего друга, товарища, но тот не оставил ему выбора.

Удар свалил Протасевича с ног. Отлетев на землю, он вытер юшку, оскалился и сам бросился на друга.

Егор ждал драки, но «разгореться» ей не дали девушки. Накинулись на товарищей, словно фурии. Повисли на драчунах, лишая их возможности двигаться.

С опозданием опомнились остальные. Общими усилиями члены отряда разняли Тарасюка и Протасевича. Заставили глядевших друг на друга волками парней помириться. Если бы не Ирина и Светлана, ещё неизвестно, чем бы всё могло закончиться. У парней имелось оружие. Пусти они его в ход, пострадали бы и другие путешественники.

Выбрав более-менее подходящую поляну, Егор объявил двухчасовой привал. Ему просто необходимо было собраться с мыслями, определить, что делать дальше. Понять, что заставило его ударить товарища. Усталость в качестве оправдания не годилась. Они все вымотались. Тем не менее, никто не сорвался, не нагрубил, не затеял ссоры…

Неужели племянник главы Посёлка начинает деградировать? Начал превращаться в животное?..

Тарасюк с сожалением подумал о том, что он – не такой уж и хороший лидер. Что многого у него не получается. Что большему ещё предстоит научиться. Хотя бы дорасти до уровня Фонарёва… Мозг тотчас же ехидно напомнил, что загадывать не следует, что марш может потерпеть фиаско, что никакого Убежища нет, и отряд идёт за химерой. Егор тряхнул головой, сгоняя мрачное наваждение. Не следовало думать о плохом. Лихо легко могло обернуться бедой.

Подкрепляться пришлось чаем. Ничего съестного у путешественников не осталось. Костёр подарил озябшим подросткам крупицы тепла. Жаль только, что их нельзя хранить вечно. Тепло было роскошью. Отдых пошёл отряду на пользу – парни и девушки смогли двинуться дальше. На этот раз Игорь не стал отказываться от помощи. Егор, Денис и Макс поочерёдно поддерживали товарища.

И снова марш. Весь день. До заката. Ночлег, а с рассветом вновь в дорогу…

Холод. Колючий ветер. Усталость. Отчаяние и злость…

Время съёжилось до размеров точки, затерявшейся во мраке.

Глаза Егора были словно припорошены пеплом, тем не менее, сквозь мутноватую болезненную пелену Тарасюк всё же сумел различить знакомые по описанию странника очертания. Гора… Огромная. Теряющаяся в низко висящих облаках. Поражающая своей массивностью и способностью выдержать прямое попадание ракеты или бомбы. Большой кусок камня ошарашивал своими размерами. Рядом с ним человек казался муравьём.

Тарасюк протёр глаза, опасаясь, что от усталости галлюцинирует. Но гора никуда не исчезла. Егор мгновенно забыл обо всех тяготах. Повернулся к товарищам и закричал:

- Убежище! Мы дошли!

В этот самый момент тяжёлые свинцовые тучи разошлись, и впервые за много лет на небе показалось Солнце…

К списку рассказов

Корзина

  • Товаров:0
Культурно-исторический календарь